Бревна блокады и яркий свет на фоне темного неба. Страницы блокадного дневника

Приблизительное время чтения:

Два блокадных дневника. Две родные сестры — питерские интеллигентки, сестры милосердия во Вторую мировую войну. Учитель и врач. Две православные христианки, сохранившие веру в самых страшных испытаниях. Татьяна Константиновна Великотная и Вера Константиновна Берхман.

Татьяна Великотная. Дневник нашей печальной жизни

Саша, для тебя пишу я эти скорбные строки. Ты отделен от меня тысячами километров, и нет надежды на нашу скорую встречу. Но если Бог судил тебе вернуться домой в Ленинград, а мне дожить до твоего возвращения, то многое может уже стереться из моей памяти всеразрушающим временем, а я хочу, что бы ты знал, какие тяжелые минуты пережили мы в эту страшную зиму 1941–1942 годов.

* * *«Сегодня я умру, — сказал он, — и мне ничего не надо больше. Мне хотелось бы еще пожить, но не удастся».

Последняя сознательная фраза до агонии была: «Т. К. меня не всегда понимала», — и вдруг замолчал.

Как тяжело мне, Сашок, что эта именно фраза была последней. Ведь и он, папа, меня не всегда понимал, и это есть то плохое, что всегда существует между людьми, а между супругами, в частности. Как часто мы упрекаем себя, что мы не поняли их, обидели, не подошли к ним с большей чуткостью!

Катя взглянула на лицо папы — оно сразу изменилось. Дыхание стало тяжелым и резким, глаза расширились и устремились в одну точку. «Николай Александрович, — воскликнула Катя, — Вы больше не будете со мной разговаривать?» Он не ответил. Это была агония.

* * *Если бы ты, Саша, видел, что творится на Шуваловском кладбище! Стоят незарытые гроба! Стоят вскрытые гроба, и покойники в них лежат полураздетые, т. к. с них все сняли, что можно носить, валяются трупы голые, обезглавленные, с вырезанными частично членами.

Я пришла в ужас от исхудавшего тела, у которого все же умудрились вырезать верхнюю часть ноги. С какой целью? Вытопить для продажи несуществующий жир?..

Вот эти-то картины и привели меня к сознанию, что лучше быть зарытому без гроба, как папе, чем брошенному на произвол судьбы в гробу.

* * *4 февраля

* * *8 февраля, воскресенье

Сегодня, в 9-м ч. утра я вышла из дому, превозмогая страшную боль в ногах (икры и колени особенно), и потихоньку дошла до Шуваловского кладбища. К моей большой радости, я увидела крестик дорогого Заи около тоненькой ограды и из-за мягких снеговых сугробов не подошла вплотную к могилке. Оттуда — в церковь.

Трудно себе представить, сколько в церкви покойников. С правой стороны я сосчитала 10, с левой около 8-ми, это открытые для отпевания. У входа, у дверей, на полу под ближайшими образами нераскрытые гроба, ожидающие очереди.

Служба кончилась скоро, причастников было сравнительно немного, в середине церкви митрофорный священник стал отпевать покойников. Я же с толпой женщин отстояла сперва панихиду, причем, стоя за спиной священника, сама и видела, и слышала, как он помянул папу, а после общей панихиды, протянувшейся довольно долго, т. к. молящиеся подают не только записки, но и целые книжечки-синодики, началась трогательная служба — заочное отпевание. Мне в голову никогда не могло бы прийти, что на мою долю выпадет такая странная случайность — раньше похоронить, т. е. зарыть в землю мужа, а потом — отпеть. За последние годы наш папа трогательно сам провожал покойников.

* * *Мечтала вымыть голову — воду настолько трудно брать из колодца, что оставила опять, ограничилась только тем, что выстирала смену белья (трикотаж), Сашину ковбоечку клетками, чулки и мягкое полотенце.

Мои исхудалые руки не слушаются меня. Чтобы немного помочь Кате, пойду еще раз за водою и тогда уже никуда не буду выходить, а ждать ее прихода с хлебом. От слабости я ничего не могу и не хочу делать. Конечно, если бы было электричество, я с удовольствием бы почитала лежа. Я чувствую, что сердце требует покоя при таком отсутствии питания. Ноги мои болят и мешают мне. Худоба их не поддается описанию. И я так сама страшна, что избегаю всякой возможности смотреться в зеркало. Щеки провалились совсем, цвет лица землистый, скулы и кости не прощупываются, а сразу определяются, и руке неприятно это прикосновение. При таком «питании» к весне вымрет 3/4 Ленинграда. Нас уверяют, что самое худое прошло, обещают подвоз продуктов, а Катя на улице слышала вчера от красноармейца, что будет прибавка хлеба: рабочим — 500 г, служащим — 400, иждивенцам и детям — 350. Скорее бы дали, все легче было бы. Хотя я чувствую, что могла бы за один присест съесть 2 кг хлеба, если бы была такая счастливая возможность.

* * *Тетрадку уношу домой. Может случиться, что завтра и не встану. Стол вскроют, а тетрадку будут читать совсем посторонние лица, до которых мне нет дела, но которые с жадностью и критикой начнут «вычитывать» обо мне, тебе, Кате, о тех, кого я люблю. Да и я заметила, что когда тетрадь была дома, она приносила счастье.

* * *Вторая радость вчерашнего дня — теле­грамма от Сашеньки: «Восьмое получил огорчен пишу каждые три дня целую Саша».

Голубой листочек, «проходящая» за № 913/833, лежит в этой же тетрадке. А все же я списываю его словечки, это его чувства, его мысль об умершем папе и обо мне. Дорогой мой! Храни тебя Бог в далекой Астрахани!

Как слабы мои руки! Но я наслаждаюсь домашней тишиной — отдыхаю от совхоза и его людей, и если только Саня не обманет, то ее предстоящим приходом.

Хотелось бы также, чтоб Евд. Георг. пришла почитать мне Евангелие. Она хочет приготовить меня к переходу в лучший мир.

Не дожидаясь ее, я и сама начну читать Святую книгу. В тишине это очень хорошо.

Идет Страстная неделя — надо больше читать Евангелие.

Евд. Георг. уже с этой целью была у меня два раза.

Это последняя запись в дневнике Татьяны Константиновны. 1 апреля 1942 года она скончалась.

Вера Берхман. Записки оставшейся в живых

9/VI—1942 г. Вчера я похоронила Марию Александровну и осталась совсем одна, в вымершей квартире.

10/VI 4 часа дня, фабрика. Как кричала заведующая!

Ужас, как она кричала и кричит. Не на меня одну. Кто дал ей право так кричать? Она истеричка и невыдержанная. Зачем я не выстирала свой халат! Теперь каждый сам для себя. Слуг нет. Мало того, что я тут ничего не делаю, а «проживаюсь», а даже и выстирать не могу.

Я ей сказала: «Простите, я сознаю, что как-то мало у меня чувства долга», а она еще пуще: «Что мне с Ваших извинений!» И кричит, что я грязнее всех, что она нашла вошь на кровати после моего дежурства. Правду сказать, что вши еще водятся понемногу, хоть и моюсь, но еще все не горячей водой. Отстираться за зиму нет сил, многое со вшами и гнидами брошено в печку из-за невозможности откипятить — и все еще 1–2 вшинки найду в рубчиках рубашки. У фельдшера И. М. тоже они есть, хоть он дистрофик II, а не III. Я заметила, что дистрофик на дистрофика хуже кричит, чем здоровый на здорового. Чем объяснить? Взаимное раздражение, что ли? Хоть и не отдает себе отчета в патологии другого, а раздражаются от своего на свое же и орут.

Вот эта встреча и объяснила мне, почему так сторонюсь тех людей, к которым раньше даже охотно подошла бы с разговором. Я не стесняюсь того, что я скелетная старушонка с несколькими зубами во рту (благодаря злой цинге их у меня за эту зиму-весну выпало 6), но я стесняюсь того, что — почему-то — осталась жива, когда те дорогие, хорошие умерли. Да. У меня сердце обливается слезами, внутри точащая тоска, но плакать — я не плачу.

У меня дрожащее сердце, кувыркающееся при ходьбе, и совершенно сухие глаза. Нет у меня прежней чувствительности, растроганности, мягкости, легкости прежних чувств, нет сил выявить то, что под спудом, я не плачу.

8 ч. вечера

Вечером 5/VI я ушла к дворничихе соседнего дома, которая ходила по квартирам и у многих умело и ловко и вполне самостоятельно обмывала и обряжала покойников. Я просила ее зайти ко мне рано утром, т. к. не было надежды, что М. А. доживет до утра, и она согласилась.

Но когда я пришла к себе домой, то ключ, которым я всегда открывала дверь в свою комнату, не открывался.

А когда скончалась М. А.? В 12 я, наверное, уже спала.

Вера Константиновна скончалась 24 марта 1969 г. Ее похоронили  на Шуваловском кладбище в одной могиле с сестрой Татьяной.

Благодарим Наталию Соколовскую за помощь в подготовке материала.Фото 1941—1942 гг.,  Ленинград

* Дневник Татьяны Константиновны впервые был опубликован в сборнике «Человек в блокаде. Новые свидетельства» (СПб.: Остров, 2008), повторно опубликован в книге «Записки оставшейся в живых» (Лениздат, 2014), в которой публикуется (впервые) и дневник Веры Константиновны. Выдержки из обоих дневников мы приводим с разрешения издательства «Лениздат». — Ред.

https://youtube.com/watch?v=zwM2gVY9qes%3Ffeature%3Doembed

«Утром просыпаешься и не верится что ты еще жив», — писал Владимир Гришин 27 декабря 1941 года. Ему было 17, но о скорой смерти в городе тогда думали все.

О том, как жилось в блокадном Ленинграде, мы можем рассказать со слов очевидцев. Многие горожане вели дневники — наверное, это помогало не сойти с ума. Записки Володи Гришина уникальны тем, что ранее не публиковались. Сохранилась только небольшая их часть — с 63-й по 101-ю страницу (нумерацию автор вел сам). Первая запись — 25 декабря. Последняя, незаконченная, — 2 января 1942 года. Записи удалось расшифровать практически полностью: у Володи был аккуратный почерк.

Орфография и пунктуация автора сохранены.

«Хлеба наконец дождались»

из дневника писательницы Веры Инбер

Володя Гришин радовался скупо: «Ну оно всетаки лучше будет». Он работал грузчиком на заводе, его мать Любовь Ивановна — кондуктором в «Лентрамвае». Значит, оба должны были получать по 350 грамм хлеба. Они жили вдвоем: отец семейства был на фронте, младшая дочь — в эвакуации. Обычная коммунальная квартира в Геслеровском переулке (ныне — Чкаловский проспект), на Петроградской стороне, недалеко от реки Карповки. Часть берега которой, по свидетельству писательницы Веры Инбер, к концу 41-го стала «мертвецкой под открытым небом»: «Ежедневно туда привозят на салазках восемь-десять трупов. Там они и лежат на снегу. Гробов становится все меньше: не из чего их делать». Люди умирали от голода, и, собственно, это и стало причиной «прибавки» хлеба: был сделан перерасчет запасов.

Раньше отец не любил что бы какой кулек или сухар где валялся кусочки у нас оставались можно было бы сушить так где там что будут валятся куда они только мышей разводят или у мамы где пакетик с чем положен тоже заругается, а теперь хлеб когда режешь то крошки и те стараешся в рот положить

из дневника Володи Гришина

«Мы сегодня с ней пили чай, а не один кипяток»

Любовь Ивановна Гришина работала кондуктором в «Лентрамвае». Многие пишут, что в декабре 41-го трамваи уже не ходили. Но Володя писал: «С утра вагоны на линию вышли был ток, а теперь все стоят нет току выключен так что она где нибудь и мерзнет со своим вагоном жди пока дадут ток и можно будет ехать, а вагон бросить не льзя попадет за это». Еще он несколько раз добавлял, что его мама «работает на снегу» (то есть убирает его) — «а то кто если не ходит увольняют». В марте 42-го чистить улицы обяжут уже всех трудоспособных горожан. Но многие до этого не доживут.

Сам Володя в конце декабря был на больничном. «Доктор меня на работу выписал с 29 дек. прямо не доктор, а какая то не знаю как и написать прямо золото», — писал он, поясняя, что «другой бы давно выписал». Возможность немного побыть дома, питаясь при этом по «рабочим» нормам, наверное, продлила ему жизнь. Но он опасался, что больше работать не сможет: «На тот месяц мне придется если буду жив получать иждивенческую карточку потому что какой из меня сейчас грузчик когда и так то ели ели ноги передвигаешь».

Главной задачей в те дни было добыть еду. А главной драгоценностью были продуктовые карточки. Их в Ленинграде ввели еще до начала блокады, летом. Они могли быть рабочими, служащими, иждивенческими или детскими. От категории зависела норма продуктов — меньше всего полагалось детям и иждивенцам. Карточки выдавали раз в месяц, а отоваривать их можно было десять дней. Их потеря становилась катастрофой: восстановить карточку было нельзя.

Везет старик полные дровни трупов, слегка покрытых рогожей. А сзади старушонка еле идет: «Подожди, милый, посади». Остановился: «Ну, что, старая, ты не видишь, какую кладь везу?» — «Вижу, вижу, вот мне и по пути. Вчера я потеряла карточку, все равно помирать, так чтоб мои-то не мыкались со мной, довези меня до кладбища, посижу на пеньке, замерзну, а там и зароют»

из «Блокадной книги» Даниила Гранина и Алеся Адамовича

Карточками нельзя было заплатить за товар — для покупки все равно нужны были деньги. Смысл был в том, чтобы люди не получали продукты сверх установленной нормы. Но даже если горожанам выдавали карточки на крупу или масло, это не значило, что их удастся купить в магазине, — на всех все равно не хватало. Срок действия карточки не продлевался: еду, «предназначенную» для первой декады, нельзя было купить во второй. Правда, здесь иногда помогал мелкий «блат»: мама Володи, например, благодаря знакомству с кассиршей могла получить что-то раньше срока. Но от очередей это не спасало. В сентябре их еще было не так много. В декабре же стоять иногда приходилось сутками — с риском ничего не получить, потому что товар мог закончиться раньше.

Иногда горожане, у которых оставалось что-то из старых запасов, менялись едой. Писательница Вера Инбер однажды видела, как аскорбиновую кислоту меняют на живую собаку (ее брали, чтобы съесть). А мать Володи, Любовь Ивановна, как-то поменяла несколько конфет на чай. Но обычно Гришины пили кипяток. Он был практически основной «едой» — его выпивали иногда по десять стаканов, чтобы хоть как-то заглушить голод. В день, когда Любовь Ивановна достала 600 грамм сливочного масла, Володя написал: «Мы масла этого не ели с каких пор даже и не верится что мы его едим».

Мать и сын просыпались рано — иногда в пять утра, иногда и в четыре. Так удавалось купить хлеб — большой очереди еще не было. Ложились тоже рано — иногда в десять вечера, а иногда и в семь. Света давно не было, а темнеет в декабре рано. В Ленинграде стояли сорокаградусные морозы, люди растаскивали заборы на дрова. В комнате Гришиных температура опускалась до 8ºС. «В уборную мы ходим в комнате в бадью а то уборная вся замочена потому что темно не видно», — писал Володя. Мыла в магазинах не было, зубных щеток тоже (щетка у Гришиных была, но ее украли соседи). 27 декабря Володя в первый раз за полтора месяца вымылся в бане. Там была «холодина», зато людей не так много. Его маме мыться пришлось в темноте: в женской бане в семь часов вечера погас свет.

«Долго не протянем, умрем»

Встретили Новый год — варили глинтвейн, были пирожки и омлет (микроскопические порции). Все были удовлетворены и хорошо спали

из дневника инженера Дмитрия Бизюкина

Последняя сохранившаяся запись в дневнике Володи Гришина сделана 2 января и обрывается на полуслове: «Хлеба дают по 350 грамм но качество его ухудчилось в магазине нет ни чего говорят что не будет мама ушла толкатся говорит». Так начинался 42-й год. В этом году ленинградцы начнут пить настои из хвойных иголок — чтобы получать хоть какие-то витамины. В этом году Любовь Ивановну эвакуируют, и она увезет дневник сына. Сам Володя всего этого уже не увидит. Он умрет от голода 13 марта 1942 года. Мы даже не знаем, дожил ли он до своих 18 лет: дата его рождения не сохранилась.

Дневник Володи Гришина и его описание, а также записная книжка Дмитрия Бизюкина и ее описание предоставлены Государственным историческим музеем. ТАСС благодарит сотрудников музея за помощь в подготовке материала.

Ровно 77 лет назад, 27 января 1944 года, в Ленинграде была полностью снята блокада. Почти 900 дней и ночей люди боролись за свою жизнь и страну. И, несмотря на голод, бомбардировки и морозы, все равно находили в себе силы верить в лучшее. Это не очередные громкие слова — просто почитайте письма ленинградских школьников и студентов, написанные с 1941 по 1944 год (авторские орфография и пунктуация сохранены) и собранные проектом «Прожито». И все сами поймете.

Елена Мухина, 17 лет

Давно я уже не бралась за перо. Сколько всего произошло за это время.

Наступил новый, 1942-й год.

Теперь мы с мамой одни. Ака умерла. Она умерла в день своего рождения, в день, когда ей исполнилось 76 лет. Она умерла вчера, 1-го января, в 9 часов утра.

Но как все удивительно одно за другое зацепляется. Если бы мы не зарезали нашего кота, Ака умерла бы раньше и мы бы не получили бы теперь, эту лишнюю карточку, которая теперь, в свою очередь, спасет нас. Да, спасибо нашему котоше. Он кормил нас 10 дней.

Целую декаду мы одним только котом и поддерживали свое существование

Ничего, не надо унывать. Все говорят, что самое трудное уже позади. И действительно, кольцо блокады Ленинграда уже в одном месте прорвано.

Теперь мне надо беречь маму, как никогда. Ведь она для меня все. Если она умрет, я пропала. Куда я одна пойду? Что буду делать? А ведь мама сейчас живет почти только одним своим духом. Дух у ней сильный. Она знает, что ей нельзя свалиться, потому что у нее я.

Теперь могу продолжать писать. Я ходила в школу за обедом. Сегодня суп по 15 коп. без карточек. Суп хороший. Засыпан перловой крупой. Крупы много. Потом я взяла одну порцию каши перловой со сливочным маслом и 4 дурандовых лепешки.

Посмотрим, что принесет мама. Если мама принесет много, то мы не все съедим, а оставим на завтра. Завтра опять завтракать в школу к 2-ум часам. Это очень хорошо, что мы можем без карточек получать на каникулах тарелку супа.

3 января 1942 года

Ничего нам не остается дальше, как ложиться и умереть. С каждым днем все хуже и хуже. Последние дни единственным источником нашего существования был хлеб. В хлебе мы не имели отказа, то есть я хочу сказать, что до сих пор мы всегда имели возможность получить свой хлеб. Никогда нам не приходилось ждать в булочной, когда привезут хлеб. А сегодня вот уже 11 часов утра, а хлеба ни в одной булочной нет, и неизвестно, когда будет. Голодные, спотыкающиеся, шатающиеся люди рыскают по булочным с 7 часов утра, но, увы, везде их встречают пустые полки, и больше ничего.

Скорей бы покончить все с Акой. Ведь она же лежит в кухне. Никак не добиться этого Яковлева, а без него нельзя. Он должен составить акт о смерти. Потом маме нужно будет куда-то еще сходить, и потом мы отвезем Аку на саночках на ипподром. Это от нас недалеко.

Да, забыла сказать, сегодня у нас работает радио и мы слышали сообщение Информбюро. Наши войска захватили город Малый Ярославец. Но о Ленинградском фронте ни слова. Что это значит? Наверно, временное ухудшение.

Вот мы здесь с голода мрем, как мухи, а в Москве Сталин вчера дал опять обед в честь Идена

Прямо безобразие, они там жрут, как черти, а мы даже куска своего хлеба не можем получить по-человечески. Они там устраивают всякие блестящие встречи, а мы как пещерные люди, как кроты слепые живем.

Когда же это кончится? Неужели нам не суждено увидеть нежные зеленые весенние молодые листья?! Неужели мы не увидим майского солнышка?!

Уже седьмой месяц идет эта жуткая война. Более полгода.

Вчера мы с мамой сидели у потухнувшей печки, тесно прижавшись друг к другу. Нам было так хорошо, из печки нас обдавало теплом, желудки наши были сыты.

Ничего, что в комнате было темно и стояла мертвенная тишина. Мы крепко-крепко прижались друг к другу и мечтали о нашей будущей жизни. О том, что мы будем готовить на обед. Мы решили, что обязательно нажарим много, много свиных шкварок и будем в горячее сало прямо макать хлеб и кушать, и еще мы решили побольше кушать лука. Питаться самыми дешевыми кашами, заправленными обильным количеством жареного лука, такого румяного, сочного, пропитанного маслом. Еще мы решили печь овсяные, перловые, ячневые, чечевичные блины и многое, многое другое.

Но хватит писать, а то у меня пальцы закоченели.

Майя Бубнова, 20 лет

Мороз жуткий, в квартирах холодина, вода замерзает, света нет. Трамваи не ходят. Потому ли, что нет тока, потому ли, что занесло снегом рельсы, и все замерзло, а может быть, и потому и по-другому. Редко встретишь машину. Все сковано морозом. Ленинградцы расчищают пути, а мороз снова их сковывает. Люди ходят на работу пешком, ходят по несколько десятков километров, закусив предварительно кусочком хлеба в 75 г да чашкой кипятку (счастье, если он есть), конечно, без сахара, которого не дают уже целую декаду.

На базах продуктов нет. Во всех столовых кормят болтушкой из ржаной муки, редко где есть лапша. Значит, общее положение — продовольствия нет.

Дают суп из дуранды, который ко многому привыкшие желудки ленинградцев переваривают трудновато, да иногда появятся конные котлеты или из кишок

RIA Novosti archive, image #907 / Boris Kudoyarov / CC-BY-SA 3.0

Михаил Тихомиров, 13 лет

Мороз 12°; с утра маленькая метель, но к середине дня проглянуло солнце, посветлело. В школу ходил сегодня только я: у папы уроков не было.

День сегодня принес много радости: во 1), прибавили хлеба, и мы в день уже получаем на 300 гр. хлеба больше (служащие — 400 гр.; ижд. 300; дети 300 и раб. 500), во 2), в сводке указано, что нашими частями ликвидирован основной узел блокады Ленинграда. К сожалению, больше ничего не указано. Где?

У нас в последнее время так же прочно, как «замор», вошел в жизнь мертвый час; храним свои силы.

Прямо удивительно, до чего мы привыкли и почти перестали замечать отсутствие таких вещей, как свет, вода, уборные

Живем при ночниках, даже лампу зажигаем редко для экономии керосина.

В последнее время начинает замечаться некоторая забота о порядке в городе. На толкучке, разросшейся в последний месяц до невероятных размеров, начали энергично орудовать пешие и конные милиционеры; помои и нечистоты, выброшенные на улицу, заставляют убирать.

Эвакуация идет сейчас, по-моему, полным ходом. По утрам очень часто видишь саночки с вещами, ползущие к Финляндскому вокзалу, откуда идут эшелоны к Ладожскому озеру. Мы же об эвакуации пока не высокого мнения: идут слухи, что везде живется не сладко; да и появилась надежда на улучшение положения в Ленинграде.

P. S. Татьяна Александровна получила письмо из Ташкента от эвакуировавшихся родных. Они пишут, что там очень не сладко: работу найти трудно, с продуктами очень туго, заработки невысокие.

Владимир Богданов, 20 лет

В страшном отчаянии пришел домой, бросился в кровать, подошло такое отчаяние, что рассказать трудно, голодный без денег, а главное одинок не с кем даже поделиться, а это очень тяжело особенно мне, который привык чтоб за мной вечно ходили няньки, заботились обо мне, всегда я был в кругу домашних, сколько раз я мечтал остаться на время один, спокойно почитать, пописать, горькая ирония — мечта исполнилась, я один, мне никто не мешает, сиди пиши и читай сколько угодно — тяжело. Чтоб я только не отдал за то чтобы очутиться в прежнем положении, видно судьба платит мне злом за прежнюю беспечную, сытую жизнь. И вот сейчас я нахожусь под страшным впечатлением, все мне кажется неправдоподобным, особенно потеря родных. А голод наоборот так и стоит перед глазами.

Мне кажется, что я голодаю всю жизнь, мне не верится, что раньше я ел, что и сколько хотел, вообще кажется странным, что перед носом лежала жратва, а ты о ней и не думаешь

А сейчас еда закрыла все собой. Ночью во сне — обязательно еда, лежишь не спишь, думаешь и мечтаешь об еде, читаешь книгу, более всего интересуют те места, где описываются обеды, и т. п. Выйдешь на улицу все напоминает о голоде и блокаде, Ленинград стал не тот, совсем иной холодный и неприветливый, всюду пустота, толкучки, менка, и на каждом шагу истощенные лица. И вот посмотришь на все это и порой хочется махнуть на все рукой, все надоело и опостылело, надоело бороться с голодом и невзгодами, но порой подумаешь, вспомнишь как жили раньше и скажешь, неужели так будет продолжаться вечно, наступит же конец всей этой передряги и как подумаешь, о нормальной сытой жизни вновь хочется бороться за существование, за будущее.

И вот такие настроения бывают у меня в зависимости от обстоятельств. Полежал я в отчаянии, но лежи не лежи, а ничто само не придет. Постучался к Комарихе и занял у ней 13 р., пошел к врачу, на обратном пути купил лебеды на 10ку, много мучений и времени стоило мне достать огня, чтоб затопить буржуйку. Кое-как раздобыл огонька, стал варить щи, буржуйка дымит как назло, наплакался пока варил. Все-же сварил и поел горячей бурды, сытности никакой, но все ничего полегче. Так и лег спать.

Олег Черневский, 21 год

Два месяца со дня возвращения из Башкирии.

А как незаметно пролетели эти два месяца, но это два месяца больших событий на фронте.

Фронт и наше наступление вытесняет все остальное, хочется скорее дождаться вечера чтобы услышать «Последний час», дождаться утра, чтобы услышать Сводку с перечислением занятых пунктов; вернуться из института, чтобы их нанести на карту. Как свободная минута так меня увлекает больше всего возня с картами, отмечать линию фронта, измерять занятую нами площадь, скорость продвижения и т. п.

Вот сегодня вернулся из института поздно и радовался, что скоро вечер, когда можно ждать «Последнего часа». Читал «Тихий Дон» Шолохова.

На сегодня мое ожидание оправдало себя с излишком.

Войска Ленинградского и Волховского фронтов, прорвав блокаду Ленинграда, соединились, заняли Шлиссельбург, Синявино и др., 13 тыс. убито немцев.

На юге нами заняты города Дивное, Черкесск, бои в г. Каменске, южн. Воронежа блокирован г. Острогожск и занята станция Каменка.

Прямо не знаешь как выразить свою радость нашими успехами. Конечно ни о чем другом и не думаешь.

Валентина Кондратьева, 17 лет

БЛОКАДА ПРОРВАНА! Вчера в 22.30 по радио сообщили, что блокада Ленинграда прорвана! Мы уже спали. Вскочили с кроватей, визжали, пищали и орали. Ляля так расплакалась. Завтра нам обещают по 1 кг сухарей!

Сначала мы с Лялей стали ходить в кино и на концерты у нас в части — в наш клуб приезжало много артистов. Приезжали к нам распространители билетов, и мы пересмотрели весь репертуар работающих театров. А потом увлеклись и танцами! Причем предпочитали танцевать «шерочка с машерочкой». Нас интересовал сам процесс, а не партнеры. Мы выскакивали первой парой при первых тактах музыки!

Стоило ему выйти, как я вытаскивала эти куски, обтирала рукой и ела

Андрей Быков, 11 лет

Дела на фронте улучшились: блокада Ленинграда прорвана. Войска Волховские и Ленинградские соединились. Сталинградского фронта уже не существует. Немцы под Сталинградом разгромлены. В Германии траур.

Каждый день я и Олег пилим большие бревна, чтобы натопить печку. Чтобы хоть немного отогнать голод, я и Олег ходим в кино.

Ольга Досенко, 19 лет

По материалам проекта «Прожито». Фото на обложке: RIA Novosti archive, image #601181 / Boris Kudoyarov / CC-BY-SA 3.0, страницы дневника Тани Савичевой

Яркий свет при черном небе. Страницы блокадного дневника

ФОТО Всеволода ТАРАСЕВИЧА. Из архива редакции

Мы продолжаем знакомить читателей с дневниками ленинградцев, которые они вели, находясь в осажденном городе, а в 80-е годы прошлого века, когда редакция объявила акцию «Память», были присланы нам и с тех пор хранились в архиве. За минувшие сорок лет многие из полученных нами писем были опубликованы.

И вот еще один дневник. Его передала редакции Лилия ТУРЕЦКАЯ (ГРЕВНИНА), сопроводив свою рукопись постскриптумом:

«От блокадных воспоминаний и сейчас, спустя много лет, холодеет сердце. О том, что пришлось нам пережить, узнал весь мир. И еще, надеюсь, он понял, что невозможно победить народ нашей страны».

Действительно, многое из того, что зафиксировал дневник, уже известно. Но мы все равно будем вновь и вновь возвращаться памятью к блокадным и военным годам. В знак благодарности тем, кто, преодолевая трудности, тысячами своих жизней не давал умереть городу.

12 августа 1941 г. Часто вспоминаю выпускной вечер в нашей знаменитой 222-й школе (Петришуле. – Ред.). Ландыши на столе, бал в актовом зале. Прогулку по набережной Невы чудесной белой ночью. Семнадцатилетние, на пороге новой взрослой жизни, мы были счастливы. А 22-го мир, казавшийся светлым, заслонило зловещее слово – война.

Я подала заявление в 1-й Ленинградский мединститут. Вступительные экзамены заменили конкурсом аттестатов, и меня приняли. Срок обучения сокращен до трех с половиной лет, но не за счет уменьшения программы. Стране очень нужны медики, и мы будем заниматься без выходных и каникул по 8 – 9 часов в день.

11 октября. Налеты вражеской авиации теперь обычное явление. Никогда не забуду один из первых. Был поздний вечер. Вдруг послышался шум самолета, и сразу соседи застучали в дверь нашей комнаты. Мы выбежали на кухню и отодвинули светомаскировку. Вокруг было светло, как ярким солнечным днем, а небо оставалось черным, и город под ним казался обнаженным перед врагом. Хотелось скорее накинуть на него пелену ночи.

Мы быстро научились тушить на чердаке зажигательные бомбы. Но ими враг не ограничился. Вскоре наш огромный дом качнуло, и раздался оглушительный взрыв. Это фугаска срезала угол дома на углу улицы Гоголя и Кирпичного переулка. Были жертвы.

12 октября. В одной из групп нашего курса учится Наталья Бехтерева – внучка знаменитого академика. В нашей группе среди девушек всего один парень, снятый с воинского учета по болезни. Я не сразу решилась поступать в медицинский – боялась трупов. А теперь могу долго находиться в анатомичке. Вспоминаю, как на вводной лекции молодой профессор предупреждал нас препарировать бережно, так как не всегда хватает анатомического материала. Очевидно, лекция была написана в довоенное время.

В хирургической клинике, куда привозят раненых с фронта или попавших под бомбежку в городе, действительно страшно. Больно видеть юношей, которым предстоит ампутация. В ординаторской хирург объясняет нам, почему молодому бойцу придется удалить руку. И когда его вносят в перевязочную и он сквозь стоны умоляет сохранить ему руку, наши глаза наполняются слезами. И лютая ненависть к фашистам закипает в груди.

В нашу учебную программу включили курс медицинских сестер. Учебу совмещаем с работой в госпитале или больнице. Я уже делаю подкожные и внутривенные инъекции, различные перевязки, умею кормить тех, кто без сознания. А еще мы участвуем в оборонных работах: роем траншеи и щели в черте города.

12 ноября. Резко снизились нормы на продукты питания. Мы были прикреплены к своей столовой. У каждого курса свой час обеда, но, несмотря на это, столовая перегружена, потому что одну порцию супа дают без карточек. А сегодня за суп вырезали талон на 25 граммов крупы, а за кашу 50 граммов. Столовая сразу опустела.

Дома еду не приготовить – кончился керосин. Электроприборы включать запрещается под угрозой огромного штрафа в 3000 рублей. Для электроосвещения дан строгий лимит, равный одной трети довоенного потребления. Вот опять черный рупор радио возвестил: «Воздушная тревога!». Завыли сирены, часто затикал метроном. Где-то близко взорвалась фугасная бомба. Куда попали сегодня?

А иногда случается невероятное: бомбы падают и не взрываются. Помню, когда начался налет, наша группа проводила опыты в химической лаборатории. Вдруг где-то очень близко раздался страшный удар, но взрыва не последовало. Оказывается, бомба упала в больничный сад. В МПВО вызвали саперов, которые обезвредили тысячекилограммовую бомбу. Как нам тогда хотелось верить, что среди немецких рабочих, собирающих бомбы, есть антифашисты.

17 ноября. Сегодня день моего совершеннолетия. От голода вялость и безразличие. Очень похудела. Учиться трудно, но пошла в институт и оказалась одна в аудитории на занятиях по химии.

Мама держится, лечит больных, но тоже сильно сдала. Отец – кожа да кости. Обычное наше питание за день – утром кусочек хлеба и чай, с собой два крошечных кусочка, вечером дурандовая лепешка с чаем. Отцу на заводе выдали несколько черных дурандовых плит. В них наше спасение.

4 декабря. Голод, страшный голод в Ленинграде. На улице много людей с саночками, на которых они везут хоронить своих близких. На Пискаревском кладбище хороним дядю Шуру. Он был в ополчении. Его ранили под Стрельной, но спасти не удалось. Когда подходила к кладбищу, меня ошеломил вид огромного пространства, как бы залитого кровью. Когда приблизилась, то увидела, что это море красных намогильных колонок.

Ленинградцы очень изменились: ходить на работу становится все трудней. Изможденные, они с трудом пробираются по темным улицам. Хорошо, если дом близко. А ведь ходят и от завода «Большевик» на Васильевский остров, из Новой Деревни на Кировский завод.

Фашисты бомбят и обстреливают наш прекрасный город. Но в блокаде, холоде, голоде, отрезанные от Большой земли – так теперь мы называем нашу Родину, – мы живем. Боремся. И мертвые уходят непокоренными. Нас победить нельзя!

14 декабря. Фашисты бомбят город ежесуточно в любое время дня и ночи. Но многие жители перестали спускаться в бомбоубежище, как и наша семья. Мамы, как обычно, нет дома. У нее, поскольку она врач, пропуск на право хождения по городу во время тревоги. Мы ждем ее и занимаемся важным делом. Кожевенный завод «Коминтерн» из-за отсутствия электроэнергии не работает. Неиспользованные в производстве просоленные грязные шкуры разделили на части и раздали работникам, в том числе моему отцу. Мы режем их на кусочки и опаливаем внутри буржуйки. Соскабливаем обгоревшую шерсть, моем и долго развариваем, потом пропускаем через мясорубку и делаем студень.

15 декабря. Остаюсь дома. Добираться на Петроградскую сторону по Невскому льду нет сил. Сидим в потемках.

20 декабря. Норма хлеба прежняя. Сегодня видела у ДЛТ, как на широкой лестнице полулежал совершенно обессилевший мужчина. И посторонняя женщина, пытаясь поддержать, кормила его кусочком хлеба. В самых тяжелых испытаниях ленинградцы не утратили милосердия.

22 декабря. Пошла за хлебом. Стемнело, когда я вышла из булочной на Невском, прижав к себе завтрашнюю норму. Внезапно кто-то наскочил сзади, толкнул. Подумала, случайно. И вдруг поняла, что хлеба у меня нет. Что делать? Пошла домой, взяла спички и вернулась на то же место. Ползала по мостовой пустынного проспекта, шарила руками по снегу и между трамвайными рельсами – вдруг найду. Но обнаружила только довесок граммов пять, остальное выхватили. Как проживем сутки?

25 декабря. Сегодня огромная радость. Увеличили норму выдачи хлеба. Рабочим 350 граммов, служащим, детям, иждивенцам – по 200.

31 декабря. Завтра новый 1942 год. Город оцепенел. Смертность от голода достигла больших размеров. Трудно умершего похоронить в отдельную могилу. В лютую зиму земля окаменела. Соглашаются рыть только за хлеб, а где его взять?

2 января 1942 года. Третью неделю не ходят трамваи. Дома ни света, ни воды. Температура в комнате плюс семь градусов. В домовой прачечной из одного крана волосяной струйкой течет вода. В соседних домах вообще воды нет. Все идут к нам, и поэтому за водой надо стоять часами.

24 января. Порадовало сообщение Совинформбюро. Нашими войсками перерезана дорога Ржев – Великие Луки. Освобождены несколько населенных пунктов. Настроение приподнятое, и еще замечательная новость – увеличена норма хлеба. На Большой земле нас, ленинградцев, называют героями. А нам кажется, что действовать иначе в кольце блокады нельзя. Враг не бомбит. Сильные русские морозы сковали крылья фашистских стервятников. Занятия прекращены. Работаю медсестрой в больнице. Бывает очень радостно прочесть больным хорошую весть с фронта.

7 февраля. Морозы продолжаются. Неотапливаемые комнаты превратились в холодные каменные ящики. Замерзла канализация. Нечистоты выливают во дворы. Из-за недостатка воды возникли перебои с хлебом. Воду хлебозаводам подают пожарные машины, у которых от сильных морозов растрескиваются шланги. Мы с отцом стояли в очереди за хлебом с семи утра до девяти вечера, сменяя друг друга. В очереди многие умирали.

Еще одно бедствие: начались пожары. Жители, уходя за хлебом, в надежде скоро вернуться, оставляли непогашенными «буржуйки». Как свеча горел два дня (остались одни наружные стены) огромный, украшенный великолепной мозаикой дом-сказка на углу улицы Декабристов и проспекта Маклина (ныне Английский проспект. – Ред.). Я шла с работы мимо пожарища. Около останков дома на ледяном ветру сидели около кучек спасенных пожитков несчастные погорельцы. Глаза их были полны отчаяния.

3 марта. Работаю. В институте занятия так и не начались. Поговаривают, что намечается его эвакуация в Пятигорск. Но как я могу оставить своих родителей, у которых сильная дистрофия? Снабжение продовольствием стало лучше. Продукты в Ленинград поступают по Дороге жизни через Ладогу.

20 апреля. Отец от Наркомата получил перевод. Мы с мамой не хотели оставлять Ленинград, но после большого разрушения больницы решили ехать вместе с отцом. Выехали 14 апреля. Дорога жизни была уже под талой водой. Грузовики то ли ехали, то ли плыли, до радиаторов погружаясь в воду.

15 июня. Путь до места назначения занял больше месяца. Моих родителей принимали за старичков, а им было всего по сорок лет. Но наша семья продолжала работать на благо Родины, ради Победы.

Лучшие очерки собраны в книгах «Наследие. Избранное» том I и том II. Они продаются в книжных магазинах Петербурга, в редакции на ул. Марата, 25 и в нашем интернет-магазине.

Еще больше интересных очерков читайте на нашем канале в «Яндекс.Дзен».

Материал опубликован в газете «Санкт-Петербургские ведомости» № 49 (6887) от 23.03.2021 под заголовком «Яркий свет при черном небе».